За хрущевский дефолт 1957-го года расплачивались тюремными сроками обычные люди

0 62

Граждане России до сих пор хорошо помнят слово «дефолт», услышанное ими в августе 1998 года, когда рухнула пирамида ГКО, построенная первым президентом России Борисом Ельциным. Стремительный рост цен и последовавшее за этим резкое обнищание народа до сих пор не забыли жители нашей страны. Но самый первый дефолт был более 60 лет назад и устроил его Никита Хрущев, отказавшийся платить по облигациям, выпущенным правительством СССР.

Несколько лет назад пасмурным октябрем довелось мне ехать поездом в Питер. Соседом по купе оказался худощавый подвижный дед. В дороге, как известно, люди сближаются и рассказывают о своей жизни. Так случилось и в этой поездке, поскольку, почти всю дорогу до Нижнего Новгорода, куда направлялся в гости к своей родне Леонид Петрович, мы ехали вдвоем. А чай, под стук колес, можно было пить бесконечно…

— Когда война началась, мне было тринадцать лет, как раз я окончил седьмой класс, — повел попутчик свое повествование. – В сентябре нас ребят объявили мобилизованными и отправили работать на оборонный завод. Меня определили к электрикам.

Там Леонид проработал, не зная сна и отдыха, все четыре долгих военных года. После Победы нужно было помогать матери и отцу-инвалиду, получавшем маленькую пенсию. Но сумел закончить вечернюю среднюю школу, потом вечерний техникум. Так и не успел жениться…

— Видимо, это к лучшему было, — как-то странно глядя в сторону, сказал дед.

В 1957-м произошло то, что напрочь поломало его судьбу.

— В тот год Хрущев объявил, что решил посоветоваться с рабочим классом и колхозниками СССР насчет «заморозки» выплаты процентов и выигрышей по облигациям государственного займа, – вспоминал Леонид Петрович. – Денег на них в казне не было.

Да откуда было взяться лишним деньгам в Советском Союзе, если «дорогой» Никита Сергеевич сорил миллионами народных рублей направо и налево. То одной африканской или азиатской стране подарит колонну тракторов или пару самолетов, то другой какой-нибудь подобный роскошный подарок преподнесет, то третьей. Без толку, правда…

Летом того же года Хрущев решил провести в Москве VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов, а это тоже требовало значительных трат. Большая часть населения СССР воспринимало «мероприятие» как пир во время чумы, потому как люди жили после войны очень бедно — на картошке с черным хлебом. Для финансирования фестиваля выпустили лотерею и принудительно распространяли на работе.

Финансовые проблемы, с которыми «кукурузник» не справился, тот решил переложить на будущих руководителей страны и на граждан, отдавших последнее ради Победы и послевоенное восстановление народного хозяйства. Хрущев банально «кинул» жителей СССР, решив растянуть выплаты по займам на несколько десятилетий. И это при том, что даже во время войны советское государство своевременно выплачивало долги гражданам по прежним займам. Так в блокадном Ленинграде в 1941-1942-м годах, когда смерть косила людей, выплаты в городских сберкассах производились вовремя.

На заводе, где работал Леонид Петрович, как и на многих других предприятиях и в организациях города, прошел митинг, присутствующие на котором должны были единогласно одобрить решение партии и «родного» хрущевского правительства. В те дни в город приехал сам Никита Сергеевич. Ждали его и на предприятии, где работал Ленька. Вдруг, и туда заглянет обличитель Сталина.

— А я возьми и выступи «против», — рассказывал дед. – Сказал, что у меня накопилась целая пачка облигаций, и куда их девать их я не знаю. На меня накинулся начальник отдела кадров, обозвав «вредителем, которого расстрелять мало». Ну, а я ему в ответ припомнил, что в войну, когда все недоедали и недосыпали, тот безбедно околачивался в заводском ОРСе (отдел рабочего снабжения) и наел там приличную физиономию.

Потом Леонид задал вопрос секретарю партбюро, который вел митинг: «Эта «заморозка» выплат и принудительные лотереи – тоже борьба с культом личности Сталина?»

Леньку вывели с митинга, который благополучно завершился и принял нужную начальству резолюцию. А вечером к правдоискателю пришли.

— 58-ю статью о «врагах народа» тогда уже не давали, — продолжал Леонид Петрович. —  Мне присудили 74-ю статью УК РСФСР «Хулиганские действия на предприятиях, в учреждениях и общественных местах» и получил по ней я срок – три года из пяти возможных. Адвокат был постоянно пьяным и спал на суде. Уже потом я понял, что он был «дежурным защитником», выполнявший нужные следствию функции.

Облигации и лотереи, изъятые при обыске, конфисковали в пользу государства.

Леонид был в шоке от вопиющей несправедливости и надеялся найти правду, но в пересыльной тюрьме опытные сидельцы объяснили новому заключенному его реальное положение.

— Мало ли, что у тебя статья за хулиганство, ты «засветился» как политический и за тобой будут «присматривать» в зоне кому следует, – сказал в «пересылке» старый зек.  — У тебя один путь вернуться домой через три года – закосить под дурачка. Не пиши жалобы, не качай права, не держи книг и не участвуй в разговорах на тему политики – вдруг повезет. Иначе навек останешься в вечной мерзлоте.

Объяснил, что жалобы дальше колонии лагерная администрация не пропустит, а ему самому станет только хуже.

Вскоре мой сосед по купе оказался в одном из лагерей северной республики Коми. В ИТК тогда уже не избивали прикладами узников до смерти перед строем и не расстреливали их прилюдно, но моральный прессинг в хрущевские времена стал не менее страшным, чем физический в прежние.

— Смертность была высокой, а гибли люди обычно от гипертонии, инсультов и инфарктов, — тяжело вспоминал попутчик. – Осознание вопиющей несправедливости угнетающе действовало на зеков. ГУЛАГ только-только переименовали, а часть тюремщиков служили ещё с 1930-х.

В зоне висели портреты Хрущева и плакаты с его цитатами про «восстановление ленинских норм и моральных принципов», а некоторые лагерные надзиратели с досадой говорили неугодным сидельцам, что раньше они их «вывели бы за забор и «шлепнули» за попытку побега», а им бы прислали другой, более покладистый «спецконтингент».

В числе активистов колонии — людей «твердо вставших на путь исправления», были бывшие бандеровцы, каким-то образом, попавшие в обычный лагерь. Но у них был общий язык с администрацией «зоны», сплошь членами КПСС.

С Леонидом несколько раз беседовали люди «из органов», но каждый раз осужденный валил на то, что был на заводе в день митинга «выпимши»: «Водка виновата. Освобожусь – в рот не возьму проклятую»!

Помогло, что в приговоре было написано, что подсудимый на собрании находился, якобы, в нетрезвом состоянии.

Один раз Леонида на пять суток отправили в карцер – будто бы, поздоровался с нетрезвым «гражданином начальником» не так, как полагалось. Даже после суток пребывания там зимой у людей подкашивало здоровье.

Но моего собеседника уже пару часов, вдруг, стремительно вернули из карцера назад. Дело было в том, что в лагере находилось промышленное производство, а электроэнергия поступала в колонию через понижающий трансформатор – ТП, за который отвечал именно он, получивший необходимый допуск ещё в Горьком. А за невыполнение плана спросили бы с лагерного начальства.

Оборудование в ТП стояло старое, изношенное, дугогасители выгоревшие и иногда цепь приходилось отключать разъеденителями, что было очень рискованно.

— Но у меня была пятая группа электробезопастности, да большой стаж практической работы на высоком напряжении – это, брат, не шутка! – гордо говорил Леонид Петрович. — Других специалистов нужной квалификации во всей округе нужно было днем с огнем поискать. Тем и спасся! С энергетикой в Коми была тогда, вообще, какая-то «махновщина», даже единой энергосистемы в автономной республике не существовало, а частота в сети «плавала» куда хотела! Промышленное оборудование из-за этого останавливалось, аварии случались. Специалистов-энергетиков высокой квалификации остро не хватало.

— Отправляют меня на работу в ТП или на высоковольтую линию, а я говорю, что голова от голода кружится и боюсь, что упаду на высоковольтные шины или провода и авария будет, производство встанет, — смеялся дед. – Мне — кашу с комбижиром и хлебом. Кашу я съедал, а хлеб – ребятам.

Но вот срок заключения истек и Леонида Петровича выпустили. В первой половине дня бывший узник должен был выйти за ворота зоны. Но покинул её Леонид только темным вечером – администрация тянула время, куражась из-за того, что тот отказался остаться «вольным» энергетиком. Подшитые старые валенки отобрали, взамен бросили разбитые и дырявые кирзовые сапоги: «Уже апрель, не околеешь».

А до станции путь был не близкий, да по морозу с ветерком.

— Но я решил, если буду все время двигаться, то не замерзну, — вспоминал зек хрущевской «оттепели». – Спасибо ребятам, подарившим кусок старого брезента, из которого я сделал что-то наподобие балахона до колен с дыркой для головы и подвязался веревкой.

Знал, что валенки отберут. Поэтому хотел обуться в заранее приготовленные «чуни», сделанные из старой телогрейки. Но их разорвали в клочья – искали письма на «волю».

Брезентовый балахон, подходя к станции снял и выбросил. В противном случае его бы не пустили в вагон.  В стране, где строился коммунизм, а Хрущев обещал вот-вот молочные реки с кисельными берегами, людей, одетых как огородное пугало, не должно было быть вовсе.

Письма зеков он все-таки вывез — в своей голове. Заучил наизусть текст в лагере.

Уже в Горьком его родственница печатала под диктовку те послания на машинке и отказывалась верить тому, что творилось в хрущевских зонах, а Леонид потом специально съездил в Москву и там бросил конверты в почтовый ящик на Главпочтамте. Письма были адресованы председателю президиума Верховного совета СССР Леониду Брежневу, а копии генпрокурору СССР Роману Руденко. Возможно, кому-нибудь из сидельцев «оттепели» это и помогло.

В родном городе Леониду в прописке отказали, хоть его статья была формально безобидная – «хулиганка». Тогда он списался с женщиной, с которой познакомился в поезде, когда ездил в Москву. В пути они как-то, приглянулись друг другу и Надежда, толи шутя, толи серьезно, пригласила попутчика в гости если тот «надумает». «Расписались» и стали жить под Уфой у родителей Нади, которые, надо отдать им должное, отнеслись к своему зятю благосклонно.

Леонид устроился работать по специальности в Башкирэнерго. Сначала трудился рядовым «линейщиком». В любую непогоду – дождь и снег, пургу и мороз устранял неисправности на высоковольтных линиях.   Снова сыграла свою роль его высокая квалификация.

— Работал я на совесть и как-то даже сумел предотвратить крупную аварию и, как мне рассказали потом, Шамиль Абдурашитов, управляющий Башкирэнерго, отругав от души на оперативке своих подчиненных, а ругаться он умел, хотя был отходчивый и справедливый, привел меня в пример другим, как надо относиться к делу, — вспоминал дед Леня. — Получил я за это удобную и просторную трехкомнатную квартиру, хотя моя очередь подошла бы только через пару лет.  Уважали и ценили меня в Башкирэнерго, и я ценил такое к себе такое отношение, и ещё лучше хотелось работать.

Действительно, Шамиль Рахимович Абдурашитов – живая легенда башкирской энергетики, о котором, к сожалению, ещё очень мало написано!

По настоянию супруги поступил учиться на вечернее отделение УАИ и получил высшее образование.

— Никто надо мной не подтрунивал, но меня единственного группе, где я был старостой, студенты звали по имени и отчеству, — смеялся попутчик. — Салават Кусимов, тогда ещё совсем молодой заведующий кафедрой, сказал мне после защиты дипломного проекта очень теплые и тронувшие меня до глубины души слова. Ещё бы, диплом у меня – возрастного «вечерника» был без троек, много пятерок, а Салават Тагирович любил говорить студентам: «Тройка – это серость».

Хрущевские облигации начали постепенно гасить с 1974 года, и закончился этот процесс в конце 1980-х. Не проиграли только спекулянты, которые в 1957-м кинулись скупать облигации в среднем по пять процентов от номинала. Но и они вряд крупно «наварились» — инфляция за эти годы съела почти всё.

Леонид Петрович давным-давно на пенсии. Башкирия стала для него вторым домом. В жизни всё в конечном итоге сложилось благополучно, дети устроены, окончили авиационный университет и БГУ внуки, подрастают правнуки.

— Но до сих пор — закрою глаза, вспоминаю, как иду из лагеря в брезентовом балахоне на станцию той апрельской ночью, ветер ледяной до костей пронизывает, и волки вдали воют, — завершил свой рассказ зек хрущевский «оттепели».

Евгений КОСТИЦЫН                                                                                                2017 г.

Coming Soon
Нравится ли вам наш сайт?
Нравится ли вам наш сайт?
Нравится ли вам наш сайт?

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован.